Собственно говоря, все началось гораздо раньше. Я еще училась в школе, когда моя сестра Тоня, студентка факультета почвоведения, вовсю разъезжала по экспедициям: то в Теберду, то в Башкирию, то на Алтай. Как я ей завидовала! Она обещала взять меня с собой, когда я стану не такой малолетней.
И вот, наконец, мне исполнилось шестнадцать. К сожалению, был уже конец восьмидесятых, перестройка ввергла в нищету науку и ее служителей, и ни о какой Теберде речь уже не шла. Пришлось довольствоваться Московской областью, на отшибе Дмитровского района которой расположилось опытное хозяйство, где студенты и аспиранты почвоведы и развлекались своими научными опытами. Туда меня и взяли варить еду, мыть лабораторные склянки и подметать пол.
Для начала добрались мы - я, Тоня и примкнувший к нам мальчик Витя - туда далеко за полночь. Вся деревня давно спала, на дверях опытного хозяйства - основательного одноэтажного кирпичного дома - висел амбарный замок, а ключи Тоня, естественно, забыла в Москве. В связи с близким залеганием подпочвенных вод, изучать которые мы, и приехали, высота фундамента нашего дома составляла не менее двух метров. Тем не менее, Витя сумел-таки взгромоздиться на узкий карниз, обошел по периметру добрую половину дома и нашел, наконец, некрепко запертое окно, которое моментально высадил и втащил нас внутрь.
Мы оказались в лаборатории, в свою очередь запертой снаружи, но Витя - крушить так, крушить - выбил две двери - ее и жилой комнаты. Наутро оказалось, что приезжать мне было, в общем-то, незачем. Во-первых, привезенные из дома коробку конфет и банку тушенки мы съели еще ночью, а больше продуктов почти и не осталось, следовательно, услуги повара были не нужны. (Продмаг, конечно, был, но в соседней деревне, автобус, куда ходил только в те часы, которые мы должны были проводить в поле.) Почти все оставшееся время нашего там пребывания меню отличалось потрясающим разнообразием: утром - сыр и кофе, вечером - сыр и чай, в обед - сыр, хлеб и чай.
И только за два дня до нашего отбытия Витя проник в чужое жилое помещение, раскурочил там запертую тумбочку и добыл продукты: всё, даже сгущенку и югославскую томатную пасту. Что касается второй моей обязанности, взглянув глазами профессионального химика на культурный слой на раковине, Тоня сказала, что вода здесь настолько богата железом и прочими полезными примесями, что результаты анализов будут чище, если посуду вообще не мыть, не говоря о том, что реактивы пить безопаснее, чем эту воду (что мы и принялись делать, уничтожив за неделю полугодовой запас дистиллята и десятилетний лимит С2Н5ОН - над последним трудился в основном Витя).
Ежедневно в восемь утра приходил автобус, чтобы отвезти нас в поля. Периодически он ломался, и его заменяли другие транспортные средства, самым экзотическим из которых был раздолбанный "газик" со спущенными баллонами. До середины дня ковырялись мы в почвенных разрезах, потом возвращались домой с образцами для анализов - специфика состояла в том, что провести эти анализы надо было в течение скольких-то часов, на завтра отложить не получалось, вот и приходилось торчать в лаборатории до второго, а то и третьего часа ночи. Но и на этом мы не успокаивались - забравшись в постели, чуть не до рассвета травили анекдоты и слушали по старому, обмотанному изолентой транзистору вражьи "голоса". В восемь утра опять приходил автобус...
Можно вспомнить еще много интересного - например, как мы выкармливали выпавшего из гнезда воробья или как я позаимствовала в деревне огромного рыжего кота, а он надышался валерьянового корня, разложенного в лаборатории для сушки, и пошел крушить реактивы, или как в окно к нам лез пьяный мужик, думая поживиться спиртом, и вляпался в бутыль с кислотой... Через много лет Тоня скажет, что не понимает, как нам удалось выжить тогда в столь нечеловеческих условиях: без удобств, почти без еды, без связи с внешним миром. Я же вспоминаю этo время с диким восторгом.